Пошла его последняя неделя. Но, как и вначале, не устает удивлять программа Авиньона-2008 — по общему мнению, самая сильная за последние годы.Очков фестивалю, определяющему тенденции и задающему вектор движения мировому театру, принес Ромео Кастеллуччи со своим триптихом.И Остермайер со своим “Гамлетом”.

Если “Ад”, сыгранный на главной и престижной площадке в Папском дворце , вызвал восторг и священный ужас, то “Чистилище” оказалось адом чистой воды.

Из всего триптиха “Чистилище” (enterno) единственное имеет конкретные временные привязки.

На сцене загородного зала (Шато блан) — современная квартира, оформленная в стиле хай-тек. Женщина, аккуратно одетая, кормит мальчика, а ему нездоровится. Кастеллуччи построил действие так, будто оно не имеет отношения ни к театру, ни к публике, заплатившей деньги. То, что говорится на сцене, зал с трудом разбирает, и артисты (точно и не артисты) не утруждают себя хорошо поставленной речью и вообще какой-либо речевой эмоцией или действием. Как-то все без эмоций, безразлично, бездушно.

Чуть позже на экране появится текст, из которого станет ясно, что персонажи называются “звезды” — первая, вторая, третья, а мальчик и женщина кого-то напряженно ждут, и он придет — деловой приятный мужчина с портфелем, и история повторится. Мужчина будет также просто сидеть на диване, подавать незначительные реплики, и сцена пройдет под знаком безразличия. Жизнь людей — как иллюстрация к маловыразительному скучному тексту вроде: “Иди кушать”, “Третья звезда выключает телевизор”, “Первая звезда выходит из комнаты”…

Будто ничего и не происходит в этом хайтековском чистилище. И вдруг первый импульс, вызывающий недоумение.

— Где моя шляпа? — безэмоционально спрашивает мужчина.

— Нет! Нет! Нет! — кричит женщина и плачет, и бьется в истерике. И вот тут — о, ужас — начинается ад, который не всякий выдерживает. После слов на экране: “Они поднимаются в салон. Они вместе слушают музыку” — мальчик с мужчиной уходят на второй этаж по лестнице, откуда несутся сначала детские стоны, потом мольбы: “Не надо, папа…”, потное мужское пыхтение, грубые крики: “Заткнись, закрой рот!”. И снова детские стоны. Такая закадровая сцена насилия производит более сильное впечатление, чем будь она показана буквально. И кое-кто из публики не выдерживает: одни кричат: “Бу-бу!”, другие демонстративно громко покидают зал. Меня душит приступ тошноты, но интерес — чем кончится — берет верх.

Мужчина с растерзанным видом спускается вниз, стаскивает с лица резиновую маску Франкенштейна, садится за рояль. Пока он тыльной стороной ладоней будет пытаться что-то играть, мальчик спустится вниз, сядет к нему на колени, обнимет за шею.

— Успокойся, папа, все кончилось.

Жертва будет утешать своего палача. Идея ожидания участи в чистилище перед вратами рая или ада, надежда на реинкарнацию оформлены художником Кастеллучи изумительно, но жестоко. Зеркало сцены закрывает жесткий занавес, в котором для публики оставлен огромный иллюминатор, и публика из ужаса, вызванного сценой жестокости, впадет в транс от открывшейся красоты. За иллюминатором, как в подводном мире (или в космосе), проплывают невиданной красоты цветы размеров парка юрского периода. Маг театрального света, г-н Кастеллуччи добивается то их неземного вида, то ощущения могильного холода.

Ну а в финале — привет авангардисту Малевичу от Кастеллуччи: над пустой сценой зависнет большой круг из стекла, в котором будут плавать всего два черных шарика. Но за две минуты шарики каким-то неведомым способом выстрелят черными перьями, которые при определенном вращении заполнят весь круг чернотой — получится черный круг с маленьким прозрачным отверстием.

Жутко! Красиво! Эффектно! Но стоит ли эта безумная красота слезы ребенка? С этими мыслями я покинула “Чистилище” и отправилась в Папский дворец на “Гамлета” — последнюю премьеру лидера немецкого театра Томаса Остермайера.